МЫ

   

   

        День за днем, снова и снова мы приходили в этот бар и убивали время. Сколько нам было? Это было неважно -- мы были молоды и полны сил жить. Энди всегда заказывал до чертиков хмельное и вкусное темное пиво, Локи с рождения не пил ничего иного, кроме минеральной воды, а Лиззи, чертовка, заказывала музыку. Конечно, это не все - нас было гораздо больше, но эти трое частенько сидели подле меня, а может, я и неправ -- но их лица всегда всплывают в моей голове, когда я вспоминаю те дни: веснушчатое лицо и всегда стреляющие глазки-искорки Элизабет, хмурый прищур Локи из-под насупленных бровей...

        Трудно даже сказать, чем именно мы занимались. Зачастую -- просто травили байки и слагали небылицы о жизни, которая дарована звездам, при этом глуша всяческие напитки; играли в карты -- когда на интерес, когда на деньги; спорили -- довольно яростно, и пару раз нас даже вышвыривали из бара за подобное поведение. За этим столом мы выкладывали друг другу все: по будням мы собирались вечером и обсуждали события прошедшего дня; выходные дни были днями для релаксации и строительства планов, грандиозных и так редко воплощавшихся в жизнь.

        Странно, вся наша юность словно прошла в этом баре -- стены его первыми узнавали обо всем. Мы чувствовали этот мир, познавали и делились друг с другом. Каждое собственное открытие являлось нашим откровением, и принять тот факт, что это все было известно до -- было просто невозможно. Мир, преломленный через призму нашего восприятия, всегда казался иным.

        И мы рисковали. Мы шли на опрометчивые поступки, о которых позже судачил весь городишко; любили в первый раз и переживали агонию этой любви; мы влюблялись друг в друга, ссорились, мирились и расставались -- каждый раз, словно в последний; писали стихи и песни - о вечном и в банальной рифме; перепевая старые песни о главном, мы менялись с каждой новой вехой; и в конце концов -- мы продолжали поиски собственных идеалов.

        Но так не могло продолжаться вечно. Как слепые котята, мы тыкались носами во все углы, вновь и вновь обжигаясь и понимая, что нас не всегда ждут. У нас не всегда получалось добиваться поставленных целей так, как мы нам это представлялось. Мир из сверхъобъемного, где хотелось прикоснуться ко всему, постепенно превращался в плоскость, краски тускнели и гаснул свет. В нас, как оказалось впоследствии, попросту исчезали вера, сказка и детство.

        Мы стали старше. Мы больше не чувствуем так, как тогда, лишь изредка смакуя остатки тех эмоций, которые нынче размером с маковое зернышко. Уравновешенные, словно пустые весы, математически расчетливые и логичные, мы знаем наперед, чем отзовется для нас тот или иной шаг, и больше не рискуем понапрасну.

        Мы изменились как-то абсолютно незаметно для самих себя, увязнув в рутине будничных дней. Мы больше не собираемся вместе, да и на нашем баре уже пару лет болтается на одном гвозде табличка "Продается". Порой мне кажется, что мы больше и не смеемся так звонко и открыто, лишь прикрывая рот и выдавая какой-то гнусавый звук, лишь отдаленно напоминающий смех. Мы потеряли нити судеб друг друга, но никто из нас и не пытался их найти. Разве что я случайно встретил Элизабет, и ее некогда огненные кудри  показались мне такими... потускневшими.

        Как странно, что я не существую больше в жизни всех этих людей. Я призрак того времени, человек с фотографии, и не мне жаловаться, что меня забыли. Я забываю точно так же, хоть не могу понять -- где же та граница, переступив которую мы не сможем более ничего вернуть? ..

        Но я начинаю с нуля. Моя жизнь ведь не оборвалась там, далеко в прошлом -- она продолжается. Я сгреб свои чувства в охапку и подчинил их разуму. Вот и все. Я стараюсь думать так. Так все будет хорошо.

        Мы просто уже не те. Я вспоминаю прошлое и все равно живу настоящим.

        И все же, Лиззи, почему когда я смотрю на забитые окна мест нашей былой славы, я чувствую себя так, словно меня никогда не было на твоих фотографиях? ...

        _____
       
       2009, 2013

Imprint

– …отвратительно. Ни одной хорошей отметки. Такие ответы, как ваши – вы что, не способны воспринимать информацию, как таковую? Это же высшее учебное заведение! Чем вы там вообще занимаетесь вне университета?!

В день, когда я впервые встретил её, я направлялся в соседний кабинет для того, чтоб попросить кусочек мела, и не знал, кто и у кого проводит там занятие. Звуки, которые я услышал на подходе к аудитории, совершенно точно были голосом моего бывшего преподавателя, Аристарха Степановича. Некогда, во времена Советского Союза, он был доцентом, и преподавал молодёжи основы марксизма и ленинизма.  Шли годы, и доцент должен был стать профессором. Но Союз развалился, и  знаток социализма стал просто-напросто никому не нужен, и ныне был вынужден преподавать  общий курс философии без всяких надежд на повышение. Говаривали, это сильно его изменило. Почему его все ещё держали на общей кафедре, оставалось для меня загадкой. Ещё тогда, лет десять назад, он казался мне ровесником мироздания, жутким брюзгой и ханжой – и все потому, что не прошло ни единого занятия, когда бы он не читал нам проповеди.

Больше всего от него страдали девушки. Аристарх Степанович прослыл в студенческих кругах женоненавистником. Девушки всегда старались одеться  как можно скромнее в те дни, когда в расписании была его пара. Или просто – не приходить. И это – в то время, когда все, всё и везде вокруг просто заполнено было отсылками к женской красоте! 

Когда он доносил до нас свои речи, его огромные ручища всегда сжимались в кулаки. Это было жуткое зрелище. Но самым устрашающим в Аристархе Степановиче  был голос – низкий, громогласный, порой переходящий в устрашающий, звериный рёв. Именно его я и услышал, подходя к двери. Я не разобрал слов, и уже было приоткрыл дверь, как в аудитории снова прозвучало:

– Вот вы! Девушка на второй парте – вы так внимательно меня слушаете. Встаньте, прошу вас!

Аутодафе

Ау́тодафе́

посвящается мистеру Смиту

- … мисс Хёрст, судя по тому, что вы рассказали, вам просто необходимо найти себе хобби. Лучше, чтоб это хобби было социальным, –  так, скажем, вы  можете записаться в литературный клуб. Или же попробовать прийти на занятия к Анжеле – ее роспись по батику приобретает все большую популярность. На крайний случай  - говорю так, ибо не вижу у Вас  достаточной заинтересованности – можете помочь Энн с приютом для детей-инвалидов в соседнем  поселке, Шитвуде.   Или же….

- Послушайте, давайте уж поговорим начистоту, мистер Смит.

Джеки выпрямилась, поерзала на стуле, разгладила  длинную серую юбку и положила руки на коленки. Солнце падало на лицо девушки, освещая ее бледное лицо: суровый росчерк бровей, сжатые губы, прищуренные темные глаза.  Из прически, собранной обручем, предательски выбивалась прядь рыжих волос, что придавало ей небрежный вид старшеклассницы.  Она отвела взгляд от коленок и устремила его куда-то поверх головы психолога. Выдержав паузу, Джеки глубоко вздохнула и монотонным голосом, походящим на те, коим объявляют   поезда на вокзале, выдала следующее:

- Мне двадцать четыре года, мистер Смит. И мне противны эти бабские штучки. Я с большим успехом помогала бы  Джиму и прочим ребятам из автоклуба копаться под капотом его старенького отцовского «Форда». Плевать, что я ничего в этом не смыслю. Я уверена, что для меня нашлась бы работенка. Погодите, мистер Смит. Я не договорила. Помимо того, меня не интересуют подписки на журналы о кулинарии, отношениях, эзотерике, а также мне нет дела до конвейерных дамских романов.  Это слишком, слишком просто.  Я  бы ни за что в жизни не пришла к вам, но здесь – здесь такие правила. У тебя проблемы – ты идешь к психологу, он задает  вопросы, дает советы, дарует тебе очередную иллюзию – и ты снова выходишь здоровый, бодрый и счастливый – прямиком на работу. И так продолжается до тех пор, пока ты не окочуришься от инфаркта из-за злоупотребления кофе, сигаретами  и фаст-фудом; либо пока не поймешь, что визиты к психологу – такое же бессмысленное дерьмо, и что единственный лучик света в этом беспросветном царстве – наглотаться  таблеток. Первых попавшихся, и если тебе повезет – это будут таблетки от кашля.